Урра!!! Сбылась моя маленькая детская мечта! Жизнь прекрасна!

А за новостями о сокрушительной победе на президентских выборах Барака Обамы, как-то отошла на второй план новость не менее замечательная. Теперь негров в Америке будут называть не афроамериканцами, а президентоподобными

Подписаться на этот блог
(с) http://fjoseph.wordpress.com

Сегодня отмечаем Торжество всех святых. Завтра День поминовения всех усопших. Хорошие дни. Еще один повод вспомнить тех, о ком забывать не следует.

Я вспоминаю свою бабушку. Рос у нее совсем малышом. Она меня и воспитывала. Хотя, как воспитывала? Ничего не запрещала, не ругала, мораль не читала. При этом, я ее беспрекословно слушался. Потому что уважал и любил. Я еще не знал, что это такое. В моей малышовой головенке только начинали формироваться эти понятия. Но я что-то такое чувствовал. Чувствовал предельно ясно. И именно к бабушке. Ни к кому другому.

Ее невозможно было не любить. Потому что она любила. Не кого-то или что-то конкретно. А вообще. В целом. Это совершенно удивительная штука, когда человек так любит. Не то, что он умеет любить. Он любит. Он не умеет по другому. Любовь в его сущности. Сказал бы, что моя бабушка и была самой Любовью, если бы это не звучало кощунственно.

Ее не канонизировала Церковь. Но я всегда считал ее святой. Уже тогда, когда и слова такого не знал. И я уверен, что сейчас она среди сонма святых. И так же смотрит на меня…

Она смотрела в окно и не видела во дворе внука. Я тогда решил поиграть и спрятался. Я видел силуэт бабушки в окне и мне было очень весело. А потом надоело сидеть за поваленной плитой перекрытия и я вернулся домой. Я бежал, в восторге предвкушая, как мы сейчас вдвоем посмеемся над тем, как меня не было видно, как я здорово придумал… Бабушка сидела в кресле и плакала. Не то, чтобы вот прямо так плакала. Только маленькая слезинка катилась по сухой и морщинистой щеке.

Я испугался. Это было впервые, чтобы бабушка плакала. Да еще из-за меня. Я обнял ее и попросил прощения. Я начал скороговоркой объяснять, что это была такая шутка. И, конечно, я не подумал. И не надо было так. И, разумеется, я никогда-никогда-никогда… Она ничего не сказала. Только обняла меня, прижала к себе и поцеловала в макушку. Я был счастлив.

Я тогда понял, что такое грех. Это не преступление перед законом, властью, силой… Это не преступление, за которым следует наказание. Это обида, нанесенная Любви. Это попытка спрятаться от Любви, которая ищет тебя, высматривая в окошко.

Еще я понял, что такое прощение. Такое прощение за грех, когда тебя прощает Сама Любовь. Не понял, конечно. Почувствовал. В этих объятиях, в добрых и ласковых руках, которые утешали… меня, в поцелуе в макушку.

А еще я понял, что никакие игры этой жизни не стоят той Любви. Даже самые увлекательные. Любовь ничего не скажет. Не осудит и не укорит. Просто на ее щеке появится маленькая незаметная слезинка.

Дивен ты, Господи, во святых Твоих! Словами которых вразумляешь. Руками которых утешаешь и оберегаешь. Сердцами которых любишь.

Вечный покой даруй усопшим, Господи!
И свет вечный да сияет им!
Да упокоятся в мире!

Покойся с миром, баба Шура! Я люблю тебя!

Подписаться на этот блог
(с) http://fjoseph.wordpress.com

Когда я учился в школе, был такой предмет «Природоведение». Я говорю «был», поскольку не уверен, что сейчас такой предмет есть. Уж очень часто все в школе меняется.

Так вот. Помимо всего прочего, в рамках этого предмета нам объясняли, как ориентироваться на местности. В качестве профилактики заблуждений. То бишь, если ты ненароком в лесу заблудишься, с помощью бесценных знаний, полученных за школьной скамьей, ты всегда сможешь определить стороны света. Главное, определить, где север. Остальные три стороны света к северу как-то сами собой прикладываются. Это очень удобно, надо сказать.

Определить, где север можно массой разных способов. Посчитать ветки на дереве, посмотреть, как мох растет, пенек подходящий найти или гриб… Много способов. В конце концов, звезды более, чем удобный ориентир. Но!

Вот именно, НО! Меня с самого этого школьного детства и по сей день не оставляет один единственный вопрос:

КАК ЗНАНИЕ О СЕВЕРЕ ПОМОГАЕТ ЗАБЛУДИВШИМСЯ?

Я правда не понимаю. Вот стою я, значит, в лесу… Грустный такой стою. Голодный и близкий к отчаянию. И даже не по пеньку какому-нибудь или грибу, а по самой точной Полярной звезде знаю – север там. Вот совершенно точно – там… И что?!!!… Мне от этого легче? Мне от этого не то, что не легче. Мне вообще как-то… не до севера сейчас.

Конечно, я могу примерно понять, куда я попаду, если пойду строго на север, или юг. И буду идти достаточно долго. Но пойму я это… в планетарном масштабе. То есть, очевидно, что если долго топать прямо на Полярную звезду, то рано или поздно, встретишь белого медведя. А чуть позже, если с курса не собьешься, какой-нибудь флаг, торчащий изо льдов. Это и будет Северный Полюс. И я даже смогу совершить кругосветное путешествие, обойдя этот флаг…

Но мне то, что с того?! Я же домой хочу. И домой я хочу не в планетарных масштабах, а во вполне конкретных. А где мой дом не понятно. Над ним, родным и любимым, звезды не висит, и мох в ту сторону не растет, и ветки не клонятся. А жаль…

Зато я знаю, где север. И сейчас знаю, и если заблужусь, таки - знать буду… Ладно, если что, буду идти на юг. Там хотя бы теплее. Если я вдруг перестану отвечать на письма и звонки, ищите меня где-то на юге. Может, и встретимся…

Он хотел собаку всегда. Сколько себя помнил. Он не мог это объяснить. Но почему-то казалось, что если бы у него была собака, все было бы совсем по-другому. Все-все. Не лучше, а по-другому. Он не знал, как это «по-другому». Но он был уверен, что это «по-другому» такое хорошее и прекрасное, как само счастье. Хотя, что такое «счастье» он тоже не знал…

Азу купили, когда ему было четыре. Имя придумал отец. Он сказал, что для карликового пинчера «Аза» - самое подходящее имя. Мальчик не спорил и быстро привык.

Аза была совсем крохотной, на тоненьких ножках. Все время почему-то дрожала и всего боялась. И еще совсем-совсем не лаяла. Но все это было не страшно, ведь Аза была самой настоящей собакой. Настоящей!… От этого слова дух захватывало. И никак не верилось, что мечта сбылась. Она – настоящая!…

Он старался быть очень бережным. Чтобы лишний раз не напугать Азу. Она, когда чего-то боялась, забивалась в какой-нибудь угол и там дрожала и тихонечко так поскуливала. Надо было долго с ней разговаривать, чтобы она согласилась выйти. Разговаривать надо было тихо и ласково – громких звуков она тоже боялась. А потом легонько так погладить. Она вначале отстранялась, а спустя какое-то время привыкала, успокаивалась и выходила. Отец говорил, что это оттого, что у Азы, что-то не в порядке с головой…

В четыре года сложно понять, что такое ответственность. Отец долго говорил что-то, про не оправданные ожидания, про то, что его сын не справляется, про то, что, если так, то не надо было брать на себя ответственность и соглашаться заводить собаку… Мальчик мало, что понимал. Хотя старался понять. Но никак не получалось. Он просто стоял у стенки и дрожал… А в углу напротив дрожала Аза…

Бабушка сказала, что отвезла Азу в лес и отпустила. И, что Аза ушла.

- Куда? - спросил мальчик.

- Ну, как куда? Куда все собаки уходят, - сказала бабушка.

- А куда уходят все собаки? – переспросил мальчик. Он знал, что ему не ответят. Ему просто было страшно. И говорить об этом страшно и молчать… Очень страшно.

- Куду-куда?! В лес! Не говори чепухи!

На этом история с Азой закончилась. Если не считать того, что, когда мальчику исполнилось двенадцать, бабушка все же ответила. Она сказала, что увезла Азу в лес и привязала ремнем к дереву, чтобы собака не побежала за ней. Коротким ремнем. Чтобы Аза не смогла его перегрызть…

Собак после Азы больше не было. Дома не было. Зато были во дворе. Целых двенадцать! Мальчик таскал для них сахар и делил поровну, чтобы никого не обидеть. Кроме сахара стащить ничего не получалось – заметил бы отец…

Стая всегда ходила с ним, куда бы он ни направлялся. Дворняги всех размеров и расцветок окружали мальчишку плотным кольцом, а он гордо вышагивал по улицам города, и ему было хорошо…

Имен у собак не было. Почему-то он не хотел давать имена своим собакам. Просто обращался на «ты» - они понимали и откликались. Этого было достаточно…

Стая всегда провожала его до дома и ждала у подъезда. Это знали все. Да, не знали – просто видели. И это было не правильно…

Стая исчезла, как будто ее никогда и не было. Как будто двенадцать собак растворились в воздухе. Он уходил в школу, они его провожали. А после уроков их уже не было. Он искал их везде, звал их. Он, наверное, впервые пожалел о том, что не дал им всем имен. Глупо получалось звать без имен… Но они знали его голос. Они должны были прийти… Но не приходили. Их не было нигде. Ни одной…

Он вернулся домой, и ему сказали, что приезжали собачники. Они и забрали всех собак. Пока он был в школе. Сказал отец. Собачников вызвал тоже он…

Собак после этого больше не было. Ни дома, ни на улице. Нигде. Да и не хотелось… Как раз после того, как не стало стаи, он узнал про Азу. Так вышло, что именно в этот день он нашел ответ на вопрос «Куда уходят собаки?»…

Детям надо врать. Особенно в школе. Особенно в начальной школе потому, что, если не врать, то на 99% вопросов придется честно ответить «Не знаю». А, что это за учитель, который на 99% вопросов отвечает «Не знаю»? Это не учитель. Это вообще не понятно что. И авторитет у него – ноль. Учителя это знают. И поэтому врут. И правильно делают.

Вот, как мы относились к учителям в первом классе? Правильно. Как к мастодонтам науки, как к полумистическим хранителям знаний. С подобающим трепетом и восторженным взглядом. И что стало с этим отношениям, когда всплыла на поверхность вся правда? Мы начали над ними издеваться и прикалываться. А все почему? Это была месть за разочарование. Мы чувствовали себя обманутыми. Наши надежды оказались поруганы. А наши несформировавшиеся умы заплеваны.

Я долгое время искренне верил, что древние люди совершенно случайно придумали хлеб. Как объяснили, так и думал. А, как объяснили? Сидели, мол, древние люди у костра – грелись. И тут одна древняя женщина исключительно по неосторожности вылила на раскаленные камни тесто. Тесто запеклось, народ попробовал, народу понравилось, стали печь хлеб. Причем, так изобрели не только хлеб. Чего только в этот самый костер по неосторожности не роняли и не проливали. И я в это верил и был доволен. Но потом ведь мысль пошла дальше. И я запутался в бесконечной цепи случайностей. Это же надо было случайно собрать зерно, предварительно случайно его вырастив. Потом так же случайно зерно размолоть в муку. Вероятно, на кучку зерна многократно случайно падал какой-нибудь камень, форма которого случайно оказалась удачной для процесса помола. Потом эту муку нашли, собрали, удивились получившемуся и, вероятно от большого удивления, случайно вылили на нее воды. Удивились еще больше, в поисках ответа, не могли удержать себя от повторяющихся компульсивных движений, в результате которых получилось тесто. Совсем обалдели и понесли вождю показывать, чтоб решить, что с этим делать. А вождь как раз у костра грелся. «Это еще что такое?!» - заорал вождь. И бедная женщина, и так натерпевшаяся за день, вздрогнула, случайно споткнулась о случайный камень и случайно уронила готовое тесто в костер. Ура! Хлеб готов! Не известно, правда, не попали ли случайно в тесто еще и дрожжи…

И я в это верил. И мне было хорошо. И я с восхищением смотрел на учителя, меня просветившего. А, как думать научился, так и захотелось этому мастодонту что-нибудь на стул подложить. И не только за хлеб. Потому как почти все достояния нашей цивилизации произошли по той же схеме. Совершенно случайно. Через спотык кого-нибудь первобытного. И, боюсь, это не кончится никогда. В учебниках будущего, наверняка, будет нечто похожее.

Покорение космоса.

Однажды слесарь Василий чинил трактор. Но в это утро он случайно был в состоянии тяжелого похмелья. И допустил небольшую ошибку, при точной настройке крутящего момента коленвала. В итоге получилась ракета. Слесарь Василий заправил получившееся не соляркой, а высокооктановым ракетным топливом, случайно образовавшемся, при смешении в правильных долях остатков браги, огуречного рассола и вишневого компота. Ничего не подозревающий Василий завел, случайно получившийся агрегат и улетел в соседнюю галактику. Так человечество открыло для себя дальний космос. Ура первопроходцам! Ура Василию! Посмертно.

«Если на лужах пузыри, значит, дождь будет идти долго», – говорил мне отец. Я удивлялся и не понимал. Я смотрел в окно, упершись подбородком в облупившуюся раму, а лбом в холодное стекло, и не понимал. «Неужели, капли могут знать прогноз погоды, - думал я. – Они же капли». А, если они и знают прогноз, то зачем пузыри? Получалось, что капли не только откуда-то знают, что дождь будет еще долго, но и хотят сообщить об этом нам людям. И они не просто плюхаются в лужи, а как-то так хитро изворачиваются, чтобы после их плюха еще бы и пузырь образовался. Они точно кричат нам «Люююди! Люююююди! Дождь будет еще доооооооооолго!». Причем, все. Массово. Не сговариваясь. Зачем?

Обратившись с этими сомнениями к отцу, я, кажется, впервые получил представления о том, что такое народная мудрость. То есть получалось, что все дело не в самоотверженности капель, а совсем в другом. Мудрый народ в свободное время, растянувшееся на века, наблюдал за пузырями и в итоге познал причинно-следственную связь между пузырями и продолжительностью дождя.

У меня от этого аж дух перехватывало. Я так и представлял себе, как простой крестьянин в лаптях сидел и смотрел на пузыри. Совсем, как я. Только не через стекло, а с приступочка своей избенки. И не раз от разу, а годами. А потом, когда дождь затянулся, его вдруг осенило «Так ведь пузыри же были!». Крестьянин удивился… и пошел проверять. Ну, или умер, потому что старый был. Но перед смертью успел передать эту догадку сыну. И уже его сын сидел на приступочке и проверял. Тоже годами. Потом умер и сын, предав знания внуку. Внук уже смог несколько систематизировать знания о пузырях, поскольку подключил к этому делу всех селян, у кого было много свободного времени. Я и говорю, всех селян. В общем, этот процесс длился много веков. А потом родилась мудрость: «Если на лужах пузыри, значит, дождь будет идти долго». А потом она передавалась из поколения в поколение, оберегалась от врагов и кривотолков, замирала предсмертным вздохом на остывающих губах… «Пу-зы-риииии…» - шумели выдохи тысяч безымянных хранителей. И мудрость стала народной. Пузыри вошли в менталитет, в сознание, в самую глубину русской души.

И я сейчас с ней соприкасаюсь, когда мой лоб упирается в холодное стекло. И каждый пузырь отзывается во мне эхом минувших поколений моих предков. И я чувствую себя сопричастным чему-то великому. Чему-то, что нельзя назвать по имени, определить и понять одному человеку. Можно лишь пробовать на вкус это слово, вобравшее в себя все лучшее, что есть в нации. Пу-зы-ри… И повторять его до бесконечности. И дух будет замирать на каждом слоге…

У меня за окном идет дождь. И на лужах пузыри. И стекло такое же холодное, как всегда. И хочется немного посмеяться. Самую малость. Потому что тоска. Потому что всегда тоска, когда дождь. Даже, если он и не долгий.

У меня в детстве был верблюд. Такой белый пластмассовый верблюд, который состоял из шести частей. Четыре ноги и голова втыкались в его туловище с помощью специальных пипок, а извлекались с громким и характерным «чпок!». Это «чпок!» невозможно было спутать ни с чем. Благодаря этой замечательной особенности, верблюд мог принимать самые вычурные и совсем не верблюжачие позы. Это было интересно и весело.

Когда я стал «совсем уже большим», то есть годам к шести, и перестал активно чпокать с верблюдом, родители нашли горбатому лучшее применение. А главное, рациональное. Его ставили на форточку, чтобы форточка не закрывалась совсем, а была немного приоткрыта. Ставили именно верблюда, как раз из-за его особенности. Одна из его многочисленных поз просто идеально подходила под конструкцию оконной рамы и не давала форточке ни открываться, ни закрываться.

Я грустил. Особенно зимой. Мне казалось, что верблюду там на форточке холодно, и грустно, и одиноко… И еще он мог простудиться. Я пробовал делиться этими своими опасениями с родителями, но они только посмеялись. «Ты что?!» – сказали они. – «Ты же уже совсем большой!». И верблюд год за годом висел на форточке. А я год за годом мучился чувством вины, оттого, что не мог защитить верблюда от простуды и одиночества, несмотря на то, что я «уже совсем большой».

Однажды случилась трагедия. Верблюда сняли с форточки, потому что было жарко и все окна были открыты нараспашку. Его сняли и повесили на торшер. До похолодания. Но то ли на торшер его повесили в неправильной позе, то ли он уже привык висеть на форточке… Он сполз с торшера и прислонился головой к лампочке. Когда я это заметил было уже слишком поздно. Половина головы верблюда была расплавлена. Это было ужасное и очень тоскливое зрелище. Я долго плакал и не хотел никому отдавать верблюда.

После этого случая родители оставили верблюда в покое. А заодно и меня с верблюдом. Конечно, я с ним не играл, как раньше. Я ведь был «уже совсем большой». Зато верблюд теперь всегда занимал самые почетные места в моем углу комнаты.

Даже, когда я уже совсем вырос и стал жить один, верблюд жил рядом. Иногда я его ставил на форточку. Но не для того, чтобы придерживать ее, а чтобы верблюд погулял и подышал свежим воздухом. Да и на мир посмотрел.

Почему я сейчас это вспомнил? Потому что мне напомнили. Оказывается мои знакомые, когда проходили мимо моего дома, смотрели на форточку. И, если видели верблюда, значит я был дома. А, если верблюда не было, значит и заходить в гости не имело смысла. И правда, я никогда не оставлял его одного на форточке даже в хорошую погоду.

Мне напомнили на днях про этого верблюда, и я захотел написать. Только что писать? Как я не смог спасти пластмассового верблюда от простуды и одиночества? А потом много лет жил с чувством вины перед ним? Я не знаю для кого и зачем я пишу это. Просто захотелось.

Хочу, чтоб победил Барак Обама. Ничего не знаю о нем, как о политике, но очень хочу. Потому что, если он станет президентом, сбудется моя детская мечта.

Барак Обама стал частью моей детской мечты потому что он чернокожий. Хотя мне приятнее говорить «негр». Не потому что я расист. А потому что в моем детстве «чернокожих» просто не было. Были только «негры».

Негров я любил и жалел. Жалел, поскольку впервые узнал о них из книжки «Хижина дяди Тома». Потом были и другие книжки. Но там тоже с неграми все было плохо. Рабство и угнетения от белых бесчувственных колонизаторов. Это было вдвойне несправедливо, потому что негры – они ведь особенные…

Какие негры в тех книжках? Все, как один, добрые, умные, справедливые, честные, порядочные… Проще сказать, святые. То есть, буквально. Если негр – значит святой.

И так хотелось им как-то помочь в их напастях. Или хотя бы просто посидеть рядом и посмотреть в их огромные тоскливые глаза. И соприкоснуться с чем-то, чему нет названия ни на одном языке. И ты это отчетливо понимал. С чем-то Настоящим и Великим. И оттого, что негры не могли изменить положение вещей, смиренно перенося все унижения, они делались только еще более Настоящими и Великими. Как я мог не любить негров?

Мог ли я подумать, что когда-то один из этих Великих Людей, возможно, станет президентом страны, которая в детстве воспринималась полной противоположностью негритянской святости. То есть, практически, адом на земле.

И вот сейчас такая возможность есть. И я уже взрослый. И мало, что понимаю в политике. Но Ребенок внутри меня так долго ждал и надеялся. Тот Ребенок, который не мог уснуть по ночам и плакал от своей беспомощности. От того, что он такой маленький, а негры так далеко. И он ни чем не может помочь им. А помочь так хотелось…

И этот же Ребенок так радуется и так надеется, что победит Барак Обама. И этому Ребенку не важно, какой из себя политик Обама. Важно, что он негр. А, значит, детские мечты могут сбыться. Как в сказке…

UPD. Свершилось!

Когда меня убили первый раз, мне было пять лет. Меня убивали и потом. Но впервые это случилось, когда мне было пять. Возможно, это случалось и раньше. Только я этого не помню. Или не хочу помнить. И то, как меня убили, когда мне было пять, считаю первым убийством меня.

Отец работал врачом. И я верил ему, когда он говорил, что мне нельзя делать эту прививку. Какие-то антитела в моей крови… Уникальная индивидуальная особенность… Что-то еще… Я мало что понимал. Кроме того, что прививку делать нельзя. Ни в коем случае. Иначе я умру. Так сказал отец. И часто повторял это. И я верил. Ведь он врач.

Он просил выучить наизусть телефон. Его телефон. На который нужно сразу же звонить. Самому или попросить взрослых. Потому что мне могут не поверить. И решат, что я просто боюсь и выдумываю про свою уникальность. И я выучил этот телефон. Который помню до сих пор…

Мне все равно не поверили. И решили, что я просто боюсь и выдумываю…

Вначале я плакал от обиды, что мне не верят. А потом я начал кричать и вырываться. Позвали повариху, и я понял, что с тремя полными женщинами мне не справиться. Но выхода не было. Точнее был. Но только один. И он мне не нравился. Меня собирались убить, а просить помощи было не у кого. Потому что тут были только эти три женщины.

Я бился, как только может биться человек, которому нечего терять, кроме жизни. Я не чувствовал боли. Я уже не боялся этих взрослых. Я не думал о том, как это выглядит со стороны, и что мне потом за это будет. Я вдруг понял, КАК я хочу жить! Я хотел жить так сильно, что готов был отдать жизнь за это. И отдавал… Только что я мог против трех полных женщин?…

Они вжали меня своими потными телами в кушетку, так что я не мог пошевелиться. Я начал задыхаться… Если бы это были мои враги, было бы проще. Было бы понятно и как-то даже нормально. Но я точно знал, что ко мне не испытывают даже злости, не то, что желания убить. Меня убивали по простоте и заботе. И от этого было особенно жутко…

Наверное, это был первый раз, когда я испытал отчаяние. И с непривычки погрузился в истерику. Я помню только начало той истерики…

Страшно было не то, что тебя заперли. И не то, что в кладовке, где ты один, а вокруг какие-то ведра, швабры, веники, матрацы… И даже не то, что ты сидишь в одних мокрых трусах на корточках на холодном и влажном кафеле. И даже не твои монотонные всхлипывания, которые не остановить, ни хотя бы изменить. Они уже живут своей самостоятельной жизнью в твоей груди… Страшно было другое. Одна единственная мысль, которая так же монотонно пульсировала в еще разгоряченной голове: «Меня убили… Меня убили… Меня убили… Меня убили… Меня убили…»… И больше ничего… Вообще ничего. Только эта мысль… Подряд несколько часов, оставшихся до конца дня…

Я потом мало что помню. Больше по рассказам. Температура за сорок… Потеря сознания… Скорая… Реанимация… Отец скандалит с женщинами… Я снова дома… Почему-то долго не хожу в садик…

Я не знаю тех людей, которые спасли мне жизнь. Но я благодарен им. Наверное, они сделали все возможное. Только… Конечно, они не могли этого сделать. Даже, если бы захотели…

Я хотел жить. А они хотели меня спасти. И спасли. Они вывели из моей уникальной крови то, что было для меня ядом. То, что убивало меня. Но они ничего не могли сделать с моей головой. Было слишком поздно…

До сих пор я чувствую, как внутри моей головы монотонным пульсом бьется мысль: «Меня убили… Меня убили… Меня убили… Меня убили… Меня убили… »…

У меня под окном распустилась сирень. И мне это нравится.

Мне нравится, как она выглядит издалека. Как будто кто-то обмакнул кисточку в банку сиреневой краски, и натыкал случайных пятен по зеленому фону. Я еще в детстве обнаружил эту удивительную особенность деревьев. Если хочешь нарисовать дерево, достаточно изобразить зеленые бесформенные очертания, закрасить их, а потом макнуть кисточку в краску поярче и натыкать пятен побольше. Может не очень красиво для придирчивого взгляда. Зато очень приятно. Можно долго разглядывать свой рисунок и угадывать, что за дерево получилось и что это такое яркое. То ли цветы, то ли плоды, то ли все сразу…

Но больше мне нравится, как сирень пахнет. Не то, чтобы она пахла как-то особенно. Просто она всегда пахнет одинаково. Этим мне и нравятся запахи. Я нюхаю сирень, и она пахнет точно так же, как тогда, когда я рисовал деревья, а потом угадывал, что у меня получилось. Как тогда, когда я ел цветы сирени сотнями. Нужно было наломать веток сирени (говорили, что она от этого растет лучше) и найти цветок с пятью лепестками. Обычно их четыре. А пятилистник, если его найти и съесть, принесет счастье.

Цветки счастья встречались редко. А счастья хотелось. И побыстрее. Несмотря на то, что я тогда и не знал, что такое счастье. Но все равно хотелось. Очень. Это же счастье… И пока я искал пятилистник, я сотнями поглощал обычные цветы. Брал количеством … И такой меня восторг от этого занятия распирал. Еще чуть-чуть и задохнулся бы…

Только через много лет я понял, что это и было счастье. А тогда я этого не понимал. Просто очень хотел найти его.

Я потом много раз пробовал есть цветы сирени. И почему-то украдкой… Восторга не было. Может, потому что вырос. А может, потому что украдкой…

Но запах остался. Тот же самый. Запах восторга, волшебства и приближающегося, неотвратимого счастья. Которое вот-вот обрушиться на тебя огромным пуховым одеялом и…

Я не могу сейчас этого почувствовать. Но мне очень нравится это вспоминать. И я вспоминаю это каждый год. Когда расцветает сирень. И мне начинает нестерпимо хотеться найти тот самый пятилистник, который я, наверное, когда-то пропустил…

Я надеюсь, что с Яном сейчас все хорошо. Мне хочется так думать. Потому что думать по другому мне неприятно.

Когда человек приходит в новый класс в середине учебного года, значит ему не повезло. Особенно, когда этот класс четвертый. Но Яну не просто не повезло. Ему не повезло совсем. Три обстоятельства делали невезения Яна фатальным.

Во-первых, он жил вдвоем с мамой. Мама была бедная. Бедным был и Ян. И это было видно. Издалека.

Во-вторых, у него была глупая и смешная фамилия. Очень глупая и очень смешная. С такой фамилией трудно. Особенно в четвертом классе.

В-третьих, он всегда ходил с большим полиэтиленовым пакетом, набитым камушками. Килограмма два цветных камушков в полиэтиленовом пакете. Каждый день. Это был перебор. Для Яна это был еще и приговор…

Казалось, что камушки никогда не перестанут скакать по полу школьного коридора. Будто они ожили. А так хотелось, чтоб перестали. И стало бы тихо. Потому что от этого грохота было страшно. И казалось, что надвигается беда.

Камушки наконец-то замерли. Но тихо не стало. Коридор наполнился рваным многоголосым смехом, больше похожим на лай. Так лает стая собак. А ощущение надвигающейся беды стало невыносимым.

Я помогал Яну собирать рассыпавшиеся камушки в его пакет. Я понимал, что для меня это так не пройдет. Это так и не прошло…

Мы сидели на берегу. Ян рассыпал и раскидывал свои камушки. Пока они все не затерялись в тоннах прибрежной гальки.

– Я всегда так делаю, когда накопятся. – объяснил Ян. – А потом новые собираю. Какие понравятся. Красивые.

Через три месяца Яна не стало. Они с мамой уехали в другой город. С тех пор я никогда ничего о нем не слышал.

Мне нравится сидеть на прибрежной гальке. Разглядывать камушки. Теребить в пальцах особенно красивые. Я думаю, какие бы из них взял Ян в свой пакет. В его пакете были только красивые. Мне иногда кажется, что камушки становились красивей, попадая в пакет к Яну.

А еще мне нравится думать, что среди прибрежной гальки, на которой я сижу, есть камушки, уже побывавшие в пакете Яна. Мне кажется, что они помнят тепло его нежных и бережных пальцев. Мне нравится угадывать эти камушки. Его камушки.

До сих пор на любом берегу, где есть прибрежная галька, я чувствую присутствие Яна.

Воробьи чирикали. То есть они издавали тот характерный звук, который принято называть чириканьем. Поэтому я и говорю «воробьи чирикали». Но мне это не нравится. Не то, чтобы мне не нравилось, что воробьи чирикают. Мне не нравится, что я вынужден говорить это слово, когда хочу сказать о воробьях.

Я впервые услышал это слово, когда мне было лет пять, или около того. Может быть, я услышал его и раньше, но всерьез задумался над ним лет в пять, или около того. Даже не задумался, а попытался осознать. Мне казалось, что это слово нелепо и совершенно не подходит к тому, что им принято обозначать. Воробьи не чирикают. Они делают, что-то настолько другое, что называть это чириканьем, значило глумиться над реальностью.

Я спрашивал у взрослых, как еще можно назвать то, что делают воробьи. Ответ был всегда один «чирикают». Удивительно, но никто из взрослых не замечал этого чудовищного несоответствия формы содержанию. Или делал вид, что не замечает. Меня просили посмотреть на воробьев и утверждали, будто бы они делают «чирик-чирик». От чего это, якобы, и называется «чириканьем». Я провел с воробьями не один час, но так и не услышал этого «чирик-чирик». Ни разу! Более того, за всю свою жизнь я не встретил ни одного человека, который бы на полном серьезе сказал, что он слышит «чирик-чирик», а не что-то совершенно другое.

Еще мне было интересно, кто первый придумал слово «чирикать», и почему все стали повторять это слово. Может быть этот человек был хороший и умный. И еще наверно знаменитый. А как же иначе, если все говорят слово, которое он придумал. Я очень сомневался, что придумаю слово, которое потом будут повторять все-все. Без исключения. Наверно, этот человек очень старался. Но у всех ведь бывают неудачи. Вот у него с воробьями и не вышло. Но знающие люди сказали мне, что я никогда не узнаю, что это был за человек. Может быть его вообще не было. Может это был «коллективный разум». Что такое «коллективный разум» я тогда не понимал. Я только понял, что надежды нет. Совсем.

И тогда знающие люди объяснили мне, что не важно, как назвать то, что делают воробьи. Это как бы понарошку. Важно, чтоб все вокруг поняли. Ведь достаточно сказать «чирикают», и все сразу все понимают. Это правда. Я за всю жизнь не встретил ни одного человека, который бы не понял. Ни разу! Поэтому я и сказал «воробьи чирикали».

Но… тайна осталась. Ведь наверняка существует слово, которое не только для того, чтоб понимали, но еще и не понарошку. Только я его не знаю. Поэтому и говорю «чирикали».

Это было мое первое слово понарошку, но всерьез. Были, конечно, слова понарошку. Но это были детские слова. Для игры. А это было слово, которое говорили все взрослые. И, при этом, оно было понарошку. Как будто взрослые договорились между собой, что будут говорить слово понарошку, но всерьез. А потом забыли об этом договоре. И теперь говорят по привычке. Я много таких слов знаю. Но «чирикают» было первым.

Так воробьи помогли мне понять, что такое условность.